В этом году ливанский кинематограф собрал сразу две награды на крупнейших европейских фестивалях. Короткометражная работа Мари Роуз Осты «Когда-нибудь, дитя» привезла на родину «Золотого медведя» Берлинского кинофестиваля, а картина Али Шарри «Часовой» прошла отбор в каннскую «Неделю критиков». После международного тура обе ленты впервые показали бейрутской публике в кинотеатре «Метрополис» — в рамках празднования его двадцатилетия.

На показе Осты зал был заполнен до отказа. Выйдя к зрителям, режиссёр призналась, что не ожидала такого приёма: картина объехала десятки стран и собрала множество призов, но именно первый показ в родном городе стал самым волнительным. Идея фильма родилась в Бейруте — и, пройдя через границы и фестивали, он вернулся в среду, которая его породила.

◆  «Когда-нибудь, дитя»
Мари Роуз Оста, Ливан, 2025
«Золотой медведь» Берлинского кинофестиваля за лучший короткометражный фильм
Магический реализм / Драма / Война

Фильм, который учит заново видеть войну как ненормальность

В отличие от десятков ливанских картин, «Когда-нибудь, дитя» не показывает боевые действия напрямую. Война остаётся на периферии кадра, а режиссёр исследует её медленный, почти невидимый след на обычных людях: состояние, когда человек перестаёт жить по собственным желаниям и существует в постоянном режиме ожидания угрозы.

Большую часть повествования фильм выстраивает через звук. Первое, что приносит с собой война в повседневную жизнь, ещё до разрушений — томительное ожидание. Гул самолётов, паузы тишины между ударами создают подвешенное состояние, в котором человек замирает между настоящим и тем, что может случиться через секунду. Именно поэтому звук становится последним, что покидает кадр.

Оста работает в эстетике магического реализма. Когда насилие настолько плотно вплетается в быт, что люди перестают его замечать, именно фантастический элемент позволяет встряхнуть зрителя. Мальчик Халид Хасан, главный герой картины, обладает сверхъестественной способностью — и оказывается самым правдивым персонажем: только он отказывается принимать угрозу как нормальный фон жизни.

Смысловой стержень фильма спрятан в двух бытовых деталях — грецком орехе и сыром яйце. Через них автор показывает два способа взаимодействовать с миром: руку, которая считает разлом единственным путём к сути, и руку, которая умеет касаться вещей, не оставляя шрамов. Сырое яйцо возвращает идею о том, что у реальности всегда есть право быть непредсказуемой. Режиссёр не разжёвывает символы, оставляя пространство для собственных размышлений.

Местами картина делает лишний шаг навстречу зрителю — слишком прямо объясняя метафоры там, где образ мог бы говорить сам за себя. Но даже эти моменты не отменяют главного: фильм верит, что кино способно на то, что не под силу войнам — вернуть человеку способность увидеть в разрушении ненормальность, а не обыденный фон.

●   ●   ●

◆  «Часовой»
Али Шарри, Ливан, 2025
«Неделя критиков» Каннского кинофестиваля
Драма / Власть и тело

«Часовой»: последний выход за пределы роли

В тот же вечер на экране «Метрополиса» показали вторую фестивальную новинку — «Часового» Али Шарри, вернувшегося в Бейрут из Канн. Режиссёр пришёл в кино из скульптуры, и это чувствуется в каждом кадре: он обращается с предметами, стенами, следами времени на камне с таким же вниманием, как с человеческими телами. Для него нет разницы между старой стеной в трещинах, статуей с отбитым лицом и человеком, годами приучавшимся подчиняться приказам.

Этот фильм тоже не говорит о войне напрямую. Он посвящён тому, что система оставляет в человеке после того, как он формально выходит за её пределы. Главный герой Лафлер — бывший военный охранник, его сыграл аргентинец Науэль Перес Бискаярт («120 ударов в минуту»). Годы дисциплины впечатаны не только в форму, но и в само тело: скованные движения, напряжённые плечи, усталость, которая кажется старше самого персонажа.

Власть не остаётся за воротами казармы — она прорастает внутри. Внешне человек может быть свободен, но реальная свобода даётся гораздо труднее, чем просто выход за ограду.

Как скульптор, Шарри рассматривает тело как материал, на котором навсегда остаются следы пережитого. Это единственный отпечаток, который система не может стереть: он проступает сквозь маску идеального солдата. Один из сильнейших ходов фильма — столкновение этого выдрессированного тела с людьми, выбравшими другой жизненный путь. Образ жёсткой маскулинности, который воспитывает армия, не единственно возможный — идентичность может снова стать подвижной.

Финальная сцена обходится без шоковых эффектов. Пока город наверху празднует национальный парад — официальную демонстрацию порядка и силы, — герой просто идёт прочь по улице, выпадая из всех ролей, которые для него приготовили. Это логичное завершение долгого выгорания: единственный способ остаться собой — полностью выйти из навязанной игры.

Оба фильма очень разные по языку и тону, но их объединяет общее: они не спекулируют на образе Ливана как зоны вечного конфликта и не кричат о травме — они спокойно говорят о долгих, невидимых следах, которые насилие оставляет на человеке. Полный зал в Бейруте на первом домашнем показе — лучшее подтверждение, что этот тихий разговор нужен прежде всего самой аудитории, для которой эти истории и были придуманы.

Читайте по теме